Дж. Лондон «Игра»

О том, что так не нравится женщинам в мужчинах, но без чего последние не могут жить. И что собственно и делает их мужчинами, и позволяет существовать женщинам.

— Не могу понять, Джо, что ты в этом находишь хорошего <..>
Его полудетское лицо омрачилось, но только на одно мгновение, и тут
же снова просияло нежностью. <..>
— Стоит ли волноваться? — сказал он. — Ведь это в последний раз, в
самый, самый последний раз.<..>
Он улыбнулся ей, но она подметила невольно вырвавшийся у него едва
уловимый вздох сожаления, и сердце ее сжалось; из чисто женской
потребности нераздельно владеть своим возлюбленным она боялась его
пристрастия к тому, что было ей непонятно, а в его жизни занимало такое
большое место.

Он был не мастер выражать мысли словами. На работе руки заменяли ему слова, а на ринге за него говорило его тело, игра мускулов, — словами жеон не мог объяснить, почему его так неудержимо влечет на ринг. Однако он попытался это сделать и нерешительно, сбивчиво начал говорить о том, что он испытывает во время состязания, особенно в минуты наивысшего напряжения и подъема.

— Могу тебе сказать только одно, Дженевьева: лучше нет, как стоять на
ринге и знать, что противник у тебя в руках. Вот он нацеливается, то
правой, то левой, а ты каждый раз закрываешься, увертываешься. А потом так
дашь ему, что он зашатается и обхватит тебя и не пускает, а судья оторвет
его, и тогда ты можешь покончить с ним, а публика вопит, себя не помня, и
ты знаешь, что победил, что дрался честно, по всем правилам, а победил
потому, что лучше умеешь драться. Понимаешь, я…

Он запнулся, испуганный собственным многословием и страхом,
промелькнувшим в глазах Дженевьевы. Слушая Джо, она пристально
вглядывалась в него, и на ее лице все сильнее проступало выражение
мучительной тревоги. Описывая ей эти величайшие минуты своей жизни, Джо
мысленно видел перед собой сраженного его ударом противника, огни ринга,
бешено аплодирующих зрителей, — и Дженевьева чувствовала, что Джо уходит от нее, унесенный потоком этой непонятной ей жизни. Против этого грозного, неудержимого потока бессильна была вся ее беззаветная любовь.<..>

Таким она видела его впервые.

Ей стало страшно, и все же она смутно почувствовала, что гордится им.
Его мужественность — мужественность самца-победителя — не могла не
взволновать ее женское естество, не могла не разбудить в ней извечное
стремление женщины найти надежного спутника жизни, опереться о каменную
стену мужской силы. Она не понимала страсти, владевшей им, но знала, что
даже любовь не излечит его; тем сладостней была мысль, что ради нее, ради
их любви он сдался, уступил ее желанию, отказался от любимого дела и
сегодня выступает на ринге в последний раз.
— Миссис Силверстайн говорит, что терпеть не может бокса, что ничего
хорошего в нем нет, — сказала Дженевьева. — А она женщина умная.
Он снисходительно улыбнулся, пряча уже не раз испытанную обиду:
больно было сознавать, что Дженевьева отвергает именно то в его натуре и в
его жизни, чем он сам больше всего гордился. На ринге он достиг успеха,
славы, достиг своими силами, ценой напряженного труда, и именно это и
только это он с гордостью положил к ногам Дженевьевы, когда добивался ее
любви, когда предложил ей всего себя — все, что в нем было лучшего. В своем мастерстве боксера он видел величайший и прекраснейший залог
мужественности, какого ни один мужчина не мог бы предъявить, и это, по его
мнению, давало ему право домогаться Дженевьевы и обладать ею. Но она не
поняла его тогда и теперь не понимала, и он только удивлялся: что же она
нашла в нем, почему удостоила его своей любви?
— Миссис Силверстайн просто дуреха и старая брюзга, — сказал он
беззлобно. — Что она понимает? Поверь мне, в этом спорте очень много
хорошего. И для здоровья полезно, — добавил он, подумав. — Посмотри на
меня. Ведь я должен жить очень чисто, если хочу быть в форме. Я живу чище,
чем миссис Силверстайн или ее старик и вообще все, кого ты знаешь. Я
соблюдаю режим: душ, обтирание, тренировка, здоровая пища, — все по часам,
и никакого баловства. Я не пью, не курю — словом, не делаю ничего такого,
что могло бы повредить мне. Да я живу чище, чем ты, Дженевьева… —
Заметив, что она обиженно поджала губы, он поспешил добавить: — Честное
слово! Я же говорю не про мыло с водой, а вот посмотри. — Он бережно, но
крепко сжал ее руку повыше локтя. — Ты вся мягкая, нежная. Не то, что я.
На, пощупай.
Он прижал кончики ее пальцев к своему бицепсу, такому твердому, что
она сморщилась от боли.
— И весь я такой, — снова заговорил он. — Твердый и упругий. Это я
называю чистый. Каждая жилка, каждая капля крови, каждый мускул — все
чисто до самых костей, и кости чистые. Это не то, что просто вымыть кожу
водой и мылом, это значит быть чистым насквозь. Уверяю тебя, я это
чувствую, ощущаю всем телом. Когда я утром просыпаюсь и иду на работу, вся
кровь моя, все жилки мои точно кричат, что они чистые. Ах, если бы ты знала…<..>

Никогда еще он не выражал свои
мысли с таким волнением, но и столь серьезных причин для волнения у него
никогда не было. Ведь Дженевьева неодобрительно отозвалась о боксе,
усомнилась в достоинствах самой Игры, прекраснее которой для Джо не было
ничего на свете до самого того дня, когда он случайно забрел в
кондитерскую Силверстайна и образ Дженевьевы внезапно вошел в его жизнь,
затмив все остальное. Он уже понимал, хоть и смутно, что есть какое-то
непримиримое противоречие между женщиной и призванием, между любимым делом
и тем, чего женщина требует от мужчины. Но он не умел делать обобщающих
выводов. Он видел только вражду между реальной, живой Дженевьевой и
великой, вдохновляющей, но бесплотной Игрой. Обе они восставали друг
против друга, обе предъявляли на него права: он разрывался между ними, но
окончательного выбора не делал и беспомощно плыл по течению.
Дженевьева слушала взволнованные слова Джо, пристально глядела на
него и невольно любовалась его чистым лицом, ясными глазами, гладкой и
нежной, точно девичьей, кожей. Она не могла не признать убедительности его
доводов, но это только сердило ее. Она безотчетно ненавидела эту его Игру
за то, что она отрывала от нее Джо, похищала какую-то часть его. Это была
соперница, которую она не могла постичь. Она не понимала, в чем ее
обаяние. Если бы речь шла о какой-нибудь другой девушке, все было бы ясно,
на помощь ей пришли бы знание, догадка, проницательность. Но здесь был
враг неосязаемый, непостижимый; она ничего о нем не знала и боролась с ним
ощупью, в потемках. Она чувствовала, что в словах Джо есть доля правды, и от этого враг казался еще более грозным.
Внезапно Дженевьеву охватило горестное сознание своего бессилия; она
хотела, чтобы Джо безраздельно принадлежал ей, этого требовала ее женская
природа, а он отстранялся, выскальзывал из объятий, которыми она тщетно
пыталась удержать его. От жалости к самой себе слезы выступили у нее на
глазах, губы задрожали, и сразу поражение обернулось победой: всемогущая
Игра отступила перед неотразимой силой женской слабости.

Реклама